Отрывок из романа "Пока не видит солнце"

Просмотров: 537

Снег, редкий гость субтропиков, этим январским утром падал на сочинский асфальт крупными хлопьями и тут же таял. На улице было безлюдно: редкие прохожие, спрятав лица под капюшонами, перешагивали через огромные лужи и спешили заскочить в припаркованные автомобили или ближайшие здания. Клара добралась до управления на такси. Расплатившись с водителем, она вышла из машины и направилась к центральному входу. С проходной женщина набрала телефон Коваленко, представилась и, услышав его удивленное «Алло», сказала:
– Я в фойе управления, мне необходимо с вами поговорить.
Несколько секунд в трубке стояла тишина, затем Коваленко выдавил из себя холодным тоном:
– Подойдите к дежурному, я скажу, чтобы вас пропустили.


Через десять минут она постучала в дверь уже знакомого ей кабинета. Это был тот же кабинет, в котором она подписывала свои показания два месяца назад, разве что без таблички с фамилией Уварова.
– Можно? – спросила она, заглядывая внутрь.
Коваленко, облаченный в водолазку и синий двубортный костюм, еле заметно кивнул и указал на стул. За столом Юрия сидел коротко стриженый розовощекий молодой паренек. По его реакции Клара поняла, что это такое – быть подозреваемой по делу об убийстве сотрудника полиции. При виде нее паренек первым делом проверил наличие наручников на поясе, затем стал сверлить ее уничтожающим взглядом, всем своим видом показывая, что гулять на свободе ей осталось недолго. Как только Клара села на предложенный стул, в кабинет под разными предлогами заглядывали сотрудники управления. Ее пронизывали ненавидящие взгляды, в которых читалось: «Не выдержала вины и сама пришла с повинной».
Беседа с Коваленко длилась больше двух часов и скорее была похожа на допрос с пристрастием, но Клару это не смущало. Она сразу выбрала тактику максимальной откровенности и отвечала на все вопросы подробно и правдиво, не теряя самообладания. За все время допроса следователи не предложили ей воды, зато дымили как два паровоза, выкуривая одну сигарету за другой. Из-за этого у Клары разболелась голова: она постоянно откашливалась, потирала слезившиеся глаза и то и дело брала паузу, чтобы собраться с мыслями. Поначалу Коваленко держался холодно и отстраненно, но под конец допроса немного смягчился и даже предложил ей кофе. Он дал знак молодому сотруднику и тот вышел из кабинета.
– Значит, вы продолжаете утверждать, что Юрий Уваров, будучи раненным, пришел в коттедж ближе к трем часам ночи?
Клара кивнула и повторила:
– Он был голодный, в потрепанных шлепанцах, в пальто и шляпе, которые нашел на помойке.
– И он был ранен, но в остальном был в порядке?
– Да. Рана была, но кровотечения не было. Он сказал, что ничего у него не болит.
– Покажите мне, где у него было ранение? – попросил Коваленко, протягивая графический рисунок фигуры мужчины.
Клара пометила крестиком место ранения и вернула рисунок следователю. Тот посмотрел на рисунок и озадачено хмыкнул.
– Что ж, давайте на минуту предположим, что следователь Уваров ошибочно был признан мертвым. Мы даже предположим, что время смерти в протоколе было указано неверно. Юра очнулся в морге, не помня, что с ним произошло, каким-то чудом выбрался из охраняемого здания, нашел одежду на помойке и приехал к вам.
Клара поняла, что ее догадка об исчезнувшем трупе Уварова только что подтвердилась. Она кивнула, ожидая его дальнейшего комментария. Коваленко несколько секунд молчал, обдумывая только что сказанные им же слова, затем продолжил:
– Мы даже предположим, что он получил просто царапину, а не смертельное ранение, и рана каким-то чудом быстро затянулась. Он поел, поспал, даже занимался с вами любовью...
Клара опять кивнула.
– ...но если так, почему он не вернулся домой или на службу? Не позвонил родственникам, друзьям или коллегам? Ведь прошло уже больше месяца! Где он тогда, по-вашему?
– Я не знаю, – откровенно ответила Клара и развела руками, – не знаю. Поверьте, больше всего на свете я хочу, чтобы он объявился и сказал, что все это – его чертовы шуточки.
Коваленко такой ответ не понравился, он тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула и спросил:
– Вы когда-нибудь были в квартире Уварова?
– Да. Даже спала там несколько часов.
– Когда это было?
– Днем после ограбления.
Следователь сделал пометку в блокноте, затем поднял глаза и несколько секунд, не отрываясь, смотрел на Клару в упор. После паузы Коваленко сказал:
– Чтобы принять ваши показания и начать разрабатывать новую версию следствия, мне нужно, чтобы вы прошли психиатрическое освидетельствование и проверку на полиграфе.
– Я согласна, – с готовностью произнесла Клара.
– Вот и хорошо, – с довольным видом ответил следователь, словно уже доказал ее виновность.
Оставшийся день и последующую ночь Клара провела в управлении. Когда два эксперта – психиатр и специалист с полиграфом закончили свою работу, за нее взялись два других следователя, которых Клара раньше не видела. Они засыпали ее вопросами, открыто насмехались над «тупым алиби» и несколько раз хладнокровно доводили до слез. На ее мобильный телефон то и дело приходили сообщения от Аркадия, Лили и даже Юлия Моисеевича, который осторожно прощупывал почву насчет покупки салона. В ответных сообщениях она отвечала, что работает со следствием и говорить не может. Под утро дверь кабинета открылась и в комнату, шаркая ногами, вошел Коваленко с дымящейся кружкой кофе в руках и папкой подмышкой. В зубах у него торчала потухшая сигарета. Несмотря на то, что он тоже не спал всю ночь, настроение его было боевым, хоть и несколько удивленным.
– Итак, пришли протоколы тестов и заключения специалистов – полиграф говорит, что вы правдивы, а психиатр, что здоровы. Он даже удивлен, что вы пытались покончить с собой.
– Потому что я не пыталась, – уставшим голосом ответила Клара.
– Возможно, – задумчиво процедил следователь и, закрыв папку, уставился на Клару. – Тело Уварова не просто пропало из морга: вместо него там оказался совсем другой человек.
– Я могу его увидеть?
Коваленко вынул из папки фотографию и протянул ее Кларе. На фото был запечатлен труп старика с испещренной глубокими морщинами кожей. Клара старалась разглядеть черты его лица, но сделать это было очень сложно.
– Дайте мне фотографию Тихонова, – попросила она, не отрываясь от фото.
– Тихонову нет еще шестидесяти, а в морге – труп старика, биологический возраст которого около ста лет, – напомнил следователь и нехотя протянул фотографию Тихонова.
Клара сравнила фото и сказала:
– Говорю вам, это Тихонов. Разыщите его ДНК – и делу конец.
Почесав затылок, Коваленко еще раз посмотрел на снимки и нахмурился. В этот момент, Клару осенило:
– Юра говорил, что должен вылететь в Ереван к другу. Вы можете найти его контакты и узнать, был ли он там?
– Проверял. Его там не было, – ответил следователь, проштамповал ее пропуск и поднялся со стула, давая понять, что допрос закончен. – Вам есть, где остановиться?
– Да, я буду у подруги.
– Сколько вы еще пробудете в Сочи?
– Столько, сколько потребуется, – многозначительно ответила Клара и положила пропуск в карман джинсов.
– Держите телефон включенным. Возможно, вы мне еще понадобитесь. Вас подвезти? Я еду в центр.
– Нет, спасибо, пройдусь пешком.

☼☼☼
Здание следственного управления осталось далеко позади. Клара бесцельно брела по заснеженной улице, а навстречу ей спешили горожане, опаздывающие на работу. Слабость и опустошение, навалившиеся после многочасовых допросов, отняли последние силы, поэтому ехать в цветочный салон не хотелось. Она глубоко вдыхала морской морозный воздух, прочищая легкие от запаха сигаретного дыма. На ресницы налипал и тут же таял пушистый и легкий, словно птичье перышко, снег. Все мысли были только об Уварове. Пока Клара находилась среди его коллег, то не сомневалась, что он жив. Ей даже показалось, что эта уверенность передалась Коваленко, который явно чувствовал вину за произошедшее. За последние две недели он сильно сдал. В перерыве между допросами он охрипшим от недосыпа голосом обмолвился:
– Это я виноват в том, что произошло с Юркой. Недоглядел.
Клара видела, сколько боли скрыто в его словах, и ей стало немного легче – в своем горе она была не одна. Рядом были люди, которые так же скорбели и так же, как и она, метались от версии к версии: то в один голос утверждали, что «Юрка живчик – переживет любого», то резко мрачнели, чувствуя, что надежда на чудесное воскрешение рассыпается в прах. На допросе Клара предположила, что амнезия Юрия могла быть не такой поверхностной, как ей показалось на первый взгляд, и после сна могла усугубиться – в таком случае, есть смысл поискать его в больницах и приютах для бездомных. Но ей дали понять, что и эту версию давно отработали.
Когда Клара вышла на улицу и стряхнула с себя казенный сигаретный смог, мысли сразу прояснились и навалились сомнения. А что, если Юрий действительно умер? Она боялась, что его тело обнаружат через несколько дней в каком-нибудь общественном месте – так же, как было обнаружено тело бедняги утопленника.
«Уваров, ты же говорил, что мы всегда будем вместе», – с горечью мысленно упрекнула его она.
«Я всегда с тобой», – тут же отозвался голос Юрия.
Сжав голову, Клара громко застонала и ускорила шаг, который быстро перешел в бег, и уже через минуту она неслась по улице с раскрасневшимся лицом и растрепанными волосами. Дыхание сбилось, на щеках блестели дорожки от слез, она хватала ртом воздух и никак не могла отдышаться. Когда наконец-то Клара успокоилась и остановилась, то ахнула: ноги сами, через весь город, принесли ее к дому Юрия. В этот момент в его подъезд, опираясь на палочку, заходила старушка, и Клара, ни на секунду не усомнившись в своей затее, проскочила следом за ней. Перемахнув через несколько лестничных пролетов, она встала перед квартирой Юрия и прильнула к двери. Несколько раз рука тянулась к звонку, но в последний момент наваливались сомнения, и Клара отходила к лифту. Набравшись храбрости, она все же заставила себя позвонить. В квартире было тихо. Переминаясь с ноги на ногу, она постояла перед дверью еще с минуту и нажала кнопку вызова лифта. Кабина с шумом двинулась вверх. В этот момент она услышала отчетливый скрип двери, обернулась и не поверила своим глазам: дверь в квартиру Уварова приоткрылась. Медленно, с опаской она двинулась к двери.
– Есть тут кто? – спросила она, заглянув внутрь.
Опять тишина. Клара шагнула в квартиру, прикрыла за собой дверь и прислушалась. На кухне все еще работает холодильник, на стене тикают часы, из крана в ванной комнате монотонно капает вода…
Клара медленно обошла комнату за комнатой, вспоминая, как лежали предметы в последнее ее посещение. По запаху моющих средств, которыми нещадно пропахла вся квартира, она поняла, что кто-то совсем недавно делал здесь влажную уборку. Черный костюм Уварова висел на вешалке, прикрепленной к двери. У письменного стола стояли начищенные лаковые туфли того же цвета. На кровати лежали новые носки и нижнее белье в упаковке. Она уже хотела выйти из квартиры, но в коридоре послышались шаги и приглушенные голоса. Оглядевшись по сторонам в поисках укрытия, Клара шмыгнула в шкаф-купе, задвинула дверь и прижалась к стене. Дверь квартиры распахнулась, и Клара услышала голоса Коваленко и пожилой женщины, которая всхлипывала и причитала.
Клара замерла, стараясь не дышать. Она молила только об одном: хоть бы мобильный телефон не выдал ее местоположения.
– Я приготовила для него вещи. Можа ты сейчас их заберешь?
– Нет, – ответил Коваленко, – заеду за ними, когда назначат дату похорон.
– Тока рубаху не знаю, какую дать. Белых-то новых нет. Можа цветную? Он голубую любил.
– Нет. Я куплю белую новую.
Судя по доносившимся звукам, Клара поняла, что Коваленко сел на диван, придвинул пепельницу и закурил.
– Когда схоронят-то его? – спросила женщина и громко всхлипнула.
Коваленко не торопился с ответом. Он глубоко затянулся и медленно, с шумом выдохнул струю сизого дыма.
– Не знаю, Клавдия Петровна, следствие еще не окончено.
– А шо с квартирой его будя? Жинке бывшей отойдет?
– Квартира завещана сыну.
– Она приходила ко мне давеча, все спрашивала о нем. Когда, мол, я его видела, когда в квартиру приходил?
– А вы что ей ответили? – насторожился Коваленко.
– Как было сказала. Чаво мне, старухе-то, врать?
– А она что?
– Плакала. Говорила, что любит его до сих пор.
– Она всех любит, – огрызнулся Коваленко.
– И то правда. Угораздило его с ней спутаться после армии. Говорила я ему, дурная девка, не жанись, а он хоть бы хны. Не слушал никого.
Коваленко затушил сигарету и поднялся с дивана.
– Клавдия Петровна, если вы закончили, мне нужны ключи от квартиры. С завтрашнего утра здесь будут дежурить наши ребята.
– Ишь ты! Зачем это?
– Я не могу сказать.
– Это бабке Клаве сказать не могешь? Ишь ты, – проворчала женщина и снова всхлипнула.
– Не могу я, – резко ответил следователь, – сам еще во многом не разобрался.
– Убийцу-то нашли?
– Нашли. Далеко не ушел, гад. Только и тут проблемы... Да ладно... Я и так много сказал.
– Ты посади его, не должон он по улице разгуливать.
Женщина запричитала и пошла к двери. Следователь вышел за ней следом, дверь хлопнула, послышался поворот ключа и удаляющиеся голоса.
«Вот только я могу так вляпаться», – подумала Клара.

☼☼☼
Когда шаги и голоса совсем стихли, Клара вышла из своего укрытия. В гостиной было накурено, открыть окно она побоялась – Коваленко все еще не покинул здание, поэтому расположилась на кухне за столом, где воздух пропитался запахом кофейных зерен и бергамота. Пальцы все еще нервно подрагивали, вдобавок Клару подташнивало от пережитого стресса. Что делать дальше? Позвонить Коваленко и признаться, что она находится в квартире Уварова? Но он только начал ей доверять, а тут узнает, что она стояла в шкафу и подслушивала. Ее положение было таким глупым, что нарочно не придумаешь. Немного поразмыслив, Клара решила немного подождать: может, Коваленко заглянет сегодня еще раз или, как поведал в разговоре с Клавдией Петровной, даст ключи следователям, которые будут дежурить в квартире. Тогда у нее есть шанс выскочить незамеченной.
Клара заварила чай, достала из кухонного шкафчика мед и села за стол рядом с окном. Звонкий детский смех доносился с игровой площадки. Аномальное для Сочи обилие снега вызвало головную боль у городских служб, но дети от души радовались редким белым осадкам и не собирались упускать момент для игр.
Чтобы как-то скоротать время, Клара вынула из сумки пакет, в котором лежали листки из дневника Тамары, и начала читать.

«Я быстро привыкла к новому имени – Лаура. Мне так часто приходилось менять имена, что новое казалось ничем не хуже других. К тому же оно удачно подходило к моему нынешнему облику. Первый год жизни с полковником прошел безупречно: мы переехали в загородный дом и тщательно изображали счастливую супружескую пару. Я воспитывала его дочь – Катрину. Девочка была немного странной: ее привлекало все, что было связано со смертью. Несколько раз она убегала в лес, находила там мертвых животных, складывала их в коробки и хранила у себя под кроватью, пока прислуга не выбрасывала трупики из-за запаха.
Мы вели уединенный образ жизни: полковник тщательно оберегал нашу тайну и не хотел, чтобы девочке кто-то сказал о подмене мамы. Изредка приезжающие близкие родственники поражались моему сходству с его покойной женой, но утверждали, что у меня совершенно иной характер.
За год совместного проживания полковник очень изменился. И хоть улыбался он так же редко, как и раньше, но от него больше не веяло холодом и надменностью. Он все больше времени проводил со мной и дочерью, начал чаще смотреть мне в глаза, говорить комплименты, приглашал меня на вечерние прогулки по саду. Я понимала, что у него назревает ко мне какой-то разговор, но о чем конкретно, не догадывалась.
В один из дней мы приехали в Москву – это случилось накануне распада Советского Союза. В поездке нас сопровождали три офицера внутренних войск. У полковника была деловая встреча, а нас с Катриной разместили в гостинице.
Момент, когда все изменилось, я помню как сейчас: мы обедали с Катриной в ресторане. Мимо нас прошла парочка, женщина обернулась и воскликнула: «Тамара! Это ты? О боже мой! Да тебя не узнать!» Я вздрогнула, повернулась и узнала Алену, девушку с которой училась в Усть-Каменогорске на закройщицу. Как она меня узнала через столько лет, ума не приложу. Катрина отреагировала быстрее меня: девочка сказала, что ее мамочку зовут Лаура, что тетенька обозналась, а я деликатно подтвердила слова «дочери», нарочно придав своему голосу латышский акцент. Но провести Алену было не так просто. Усевшись вместе со спутником за заказанный ими столик, она сверлила меня настойчивым взглядом. Заметив эту ситуацию, один из охранников немедленно сообщил полковнику. Не успели мы подняться в номер, как он залетел с разъяренным видом и стал расспрашивать меня об Алене. Катрину увели в детскую, и я слышала, как девочка отчетливо закричала по дороге: «Не трогай маму, ты снова ее сломаешь!» На меня навалился жуткий страх. В голову закрались сомнения: а не убил ли он собственную жену?
Я подробно рассказала, при каких обстоятельствах мы познакомились с Аленой и как расстались. Полковник внимательно меня выслушал и успокоился. Наверное, этим бы все и закончилось, но в дверь постучали, охранник приоткрыл дверь и сказал, что со мной хочет поговорить подруга детства. Я сразу поняла, что это Алена, и мысленно выругалась.
Полковник, конечно, не мог допустить этого разговора, и меня отправили через смежную дверь в соседний номер. Я слышала задиристый тон Алены, потом ее ехидный смех, затем глухой стук и звук упавшего тела. Затем наступила долгая и мучительная тишина. Я закричала, начала бить в дверь кулаками, умолять его пощадить ее. Говорила, что она – никто, пустышка, что мы уедем и все будет по-прежнему. Но меня никто не слышал.
Когда стемнело, открылась дверь, на пороге я увидела полковника. Он сказал, что моя подруга упала в обморок и ударилась головой о край стола; что сейчас она лежит в больнице, но с ней все будет хорошо. Увы, я знала, что это не так: нутром чувствовала, что несколько часов назад он забрал жизнь ни в чем не повинной женщины.
Он приказал мне собрать вещи, и мы поспешно съехали. С этого момента я ощущала себя восковой куклой: у меня пропал интерес к жизни, точнее, события мелькали передо мной, будто кадры из фильма о чьей-то чужой жизни... не моей. Я не чувствовала вкуса пищи, не ощущала радости. В первую очередь от этого страдала Катрина. Она первой заметила во мне перемены и тут же накричала на отца: «Ты все-таки ее сломал!».
Вечером одна из ее нянь рассказала мне, что я уже не первая из тех, кто был представлен Катрине в качестве родной матери. Девочка все понимала, просто воспринимала это как игру. Полковник пытался со мной поговорить, но я не реагировала на эти попытки. Я физически чувствовала, как день за днем умирает моя душа.
Через месяц меня снова привезли в дом на окраине Юрмалы и поселили на мансардном этаже. Моя прежняя тюрьма распахнула для меня объятия, но только теперь я поняла, как гуманно со мной поступали прежде. Я знала, что своими ногами отсюда уже не выйду. Меня ждала одна дорога – на тот свет. Это знала я, это знала и Вилма. Мою спальню вновь запирали на ключ, но теперь не было совместных завтраков и ужинов. Полковник отдалился от меня. Зато у меня появился новый посетитель – врач-психиатр. Он навещал меня раз в неделю, а Вилма зорко следила за приемом прописанных им лекарств.
Лечение не помогало, мое состояние ухудшалось, и в один из дней полковник посетил мою спальню. Он сказал, что сожалеет о произошедшем и хочет все исправить. Я ответила, что смерть исправить нельзя. Мои слова явно задели его за живое и он резко сменил манеру поведения".

На нескольких листах Тамара описывала, как подвергалась психологическому прессингу и запугиванию со стороны полковника. В течение месяца он ежедневно посещал ее спальню и требовал от нее покорности и исполнений их договоренности, а не получая в ответ нужных слов, жестоко избивал. Тамара в красках описывала все садистские приемы, которыми он пользовался. Судя по обилию зачеркнутых слов, эта часть дневника далась ей с особым трудом.

"Я настолько привыкла к его угрозам и избиениям, что воспринимала их как должное. Ни на один день он не прерывал свой ритуал. Однажды я не выдержала и попыталась перерезать столовым ножом себе вены. После этого ко мне приставили сиделку, которая неотступно следила за мной. Дозу лекарств удвоили, и я вообще перестала хоть что-то соображать. Из-за слабости в теле я перестала ходить, а затем и вставать с постели.
В таком состоянии я пробыла около полугода. За это время страны, в которой я родилась, страны, занимавшей одну шестую часть суши, не стало. Латвия оказалась самостоятельным государством со своими паспортами и новой валютой.
Шел 1992 год, я все еще находилась в заложницах у полковника-психопата. В один из дней в комнату вошел высокий мужчина в белом халате. Лица я не разглядела – привычная пелена застилала глаза, но его голос я узнала сразу. Это был голос Тихони!
Я не знала, как, но была уверена, что он вытащит меня из этого ада».

Стемнело. Строчки дневника начали плясать и сливаться перед глазами. На кухне стало невозможно читать даже рядом с окном, вдобавок Клару клонило ко сну. Она прошла в гостиную и сложила дневник в сумку. В квартиру никто так и не пришел. Клара позвонила Лиле, предупредила, что придет только утром, и отключила телефон. Затем легла на диван и укрылась пледом, пропахшим одеколоном Юрия. Вдохнув знакомый аромат, Клара вспомнила его манеру двигаться, говорить и, конечно, самодовольную улыбочку. Слезы навернулись на глаза, и она тихо заплакала.