Писательница Инесса Давыдова

Отрывок из романа "Сливовая пыль"

В самом сердце необъятной России, где время течет в своем уникальном ритме, раскинулась загадочная равнина, протянувшаяся вдоль федеральной трассы на сотню километров. Запутанные катакомбы, заброшенные рудники и необъяснимые природные явления создали ей репутацию аномальной зоны. На въезде в единственно уцелевший город равнины висит дорожный знак: «Долина Свободы». Кто-то из жителей зачеркнул красной краской слово «Свобода» и поверх написал: «Чудаков». А чуть дальше воткнул самодельную табличку на штакетнике из кладбищенского забора с предостерегающей надписью: «Прощай, подвеска». Такой своеобразный способ самовыражения был характерен для обитателей этого города: с помощью табличек они выражали протест и демонстрировали свою творческую натуру, обходя привычные каналы коммуникации.

Опоздавший на два часа автобус подкатил к автостанции кашляя и извергая клубки угольного дыма. Диспетчер взглянула на часы и записала время прибытия. По устоявшейся традиции автобус облепили цыганки, предлагая выходящим пассажирам за незначительное вознаграждение заглянуть в будущее. Назойливое жужжание обладательниц пестрых одежд слышалось со всех сторон пока по ступеням, слегка сутулясь, не спустился Богданов Олег, психолог реабилитационного центра, по прозвищу Вещий. Цыганки бросились врассыпную, и лишь засмотревшаяся по сторонам колоритная дама, похожая на жар-птицу, осталась недвижимой. Для Богданова она стала подарком, которым его радушно встретил город после отпуска.

Жизнь находящейся в неведении женщины сложилась так, что Богданова она никогда не видела. Поэтому лишь только он показался на ступенях, все ее естество заколыхалось и пришло в восторг. Метко сканирующий глаз подметил дорогие туфли, часы, портплед из натуральной кожи и массивный перстень, который она в своих фантазиях уже подарила мужу. Ее не насторожили проницательный взгляд чуть прищуренных серых глаз и плотно сжатые почти белые губы.

— Погадаю, расскажу, где ждут проблемы, где радость, — замурлыкала она грудным напористым голосом. — Дай руку, касатик, про любовь скажу, где счастье твое прячется.

Богданов, не моргнув глазом, охотно протянул свободную руку, его натренированный взгляд заметался по лицу, фигуре и наряду цыганки.

— Вижу великое будущее, большим человеком будешь, но тень… нависшая тень угрожает твоему благополучию.

— Не люблю, когда гадалки-побируш бросаются общими формулировками, — его голос был спокоен и немного холоден. — Какая именно тень? Какого рода благополучие вы имеете в виду? Финансовое? Личное? Или, возможно, речь идет о неудовлетворенности глубинными психологическими потребностями?

Стандартные формулировки оказались бесполезны. Цыганка замялась, боковым зрением подметив, что ее сородичи почему-то покинули остановку. Не дав цыганке опомниться, Богданов с удивительной точностью описал ее собственное психологическое состояние: стремление к быстрой наживе, страх перед будущим, комплекс неполноценности, скрывающийся за демонстрацией яркости и богатства. После каждого предсказания он делал шаг навстречу, а она отступала.

— День у тебя не задался с самого утра. Ты забыла мешочек для амулетов, кисет прямоугольной формы, украшенный блестками и бисером. К тому же тебя расстроила весть о том, что твоя дочь оказалась совершенно не пригодной к гаданию. С мужем ты в соре, он тебе изменяет с твоей двоюродной сестрой, и ты совершенно справедливо полагаешь, что ребенок, которого она носит, может быть от него. Но мой перстень, который ты захотела взять в оплату за свои услуги, вернуть его тебе не поможет. Рано или поздно придется признать — он тебя никогда не полюбит.

Лицо цыганки побелело, хищный блеск в глазах сменился растерянностью. Она отшатнулась, пробормотала что-то несвязное и скрылась в толпе. Богданов улыбнулся, поправил перстень на пальце, надел солнцезащитные очки и спокойно пошел к стоянке такси.

На повороте в город с федеральной трассы, прямо под знаком «Остановка запрещена», год назад стихийно возник придорожный рынок. Приветом из девяностых тянулась вереница жителей преклонного возраста с нехитрым товаром.  Собственно, рынком его называли только местные, о чем сообщала очередная табличка из картона, которую на ночь прятали в тайнике. На бойкую торговлю намекали наспех сколоченные скамьи все из того же забора, что тянулся вдоль трассы и ограждал кладбище от непрошенных гостей.

— Все, бабаньки! Пора домой! — Клавдия сложила сумки в ведра и, взглянув на часы, добавила: — Дел дома куча.

Как только она отошла, другие тоже засобирались.

— Вы куда? Рано же еще, вон какое движение, — удивилась Маня, показывая на поток машин, тянувшихся из Нижнего Новгорода в элитный коттеджный поселок. — Сейчас самая торговля пойдет.

— Если Клавка ушла, значит, скоро комиссия штрафовать приедет за незаконную торговлю. У нее дочка в мэрию устроилась и ей маячит в случае надобности, — объяснили ей собирающиеся подруги.

— Ну тогда и я пойду, — Маня чуть отошла от дороги и, приставив ко лбу ребро ладони, попыталась разглядеть рыбаков, сидящих у пруда. — Не пойму, куда мой подевался, только что же тут сидел.

Водрузив на плечи остатки непроданного товара, женщины двинулись в сторону города. Впереди идущие затянули песню:

Нет без тревог ни сна, ни дня.

Где-то жалейка плачет.

Ты за любовь прости меня,

Я не могу иначе.

— Маня, ты глянь на своего! Уже к Светке сбегал! — громко прокричала Наталья, бойкая грудастая блондинка, показывая на сидящего спиной к пруду рыбака.

Женщины захихикали, а Маня покраснела.

— Никуда я не бегал! Тута сидел! — отозвался Генка, опасливо поглядывая на жену, и стараясь держать равновесие.

— Ты глянь на свои ноги, ушлепок! — Если б не подруги, прошла бы Маня мимо, пусть бы до утра сидел.

Генка посмотрел на ноги и ахнул, протер глаза, но изображение оставалось прежним — на правой ноге красовался красный женский шлепанец с желтой ромашкой.

— Я сама Светке эти тапки продала. Не отбрешешься! — смеялась от души Наталья.

— Опять пил? — от стыда Маня покрылась пятнами, теперь разговоров не оберешься.

— Клянусь прикормкой, в рот ни-ни! — сначала Генка хотел скинуть шлепок в пруд, потом одумался, в чем тогда ему до дома идти.

— Ирод проклятый! Глянь на свою удочку! Кого ты там в траве ловишь? Кротов? Так они у нас весь огород вместо тебя перекопали! Иди к Светке, пейте дальше! Домой не пущу! Хватит с меня!

Поняв, что прикрытие с удочкой провалилось, Генка откинул предмет позора и, шатаясь, поплелся за женой.

— Маня, не дури. Я тут сидел. На тебя в биноклю смотрел. А тапки Светка сама перепутала, когда сюда приходила.

— Сначала найди свой бинокль. Небось потерял. Сын тебе третий покупать не будет. Пока не протрезвеешь, домой на порог не пущу, — для острастки Маня смачно плюнула в его сторону.

Проселочную дорогу размыла вода, стекающая с полей, от чего женщины ругнулись и, задрав юбки по бедра, старались обойти грязевые лужи.

— Маня, наверное, твой пил с Пашкой, зятем Изумрудовой. Раз вода с их поля хлещет, значит, закрыть некому. Кипяток такого бы бардака не допустила.

Предпринимательницу Изумрудову из-за крутости характера местные называли Верка-Кипяток. Связываться с ней никто не хотел, а вот Верка учиняла разборки по любому поводу.

Маня обернулась, погрозила мужу кулаком, а важность момента решила подчеркнуть брошенным в его сторону камнем.

— Скажи собутыльнику, чтобы воду перекрыл, а то люди потонут в грязи!

Получив приказ, Генка поковылял к месту распития горячительного, а женщины посторонились, услышав бренчание звонка. По размытой колее на велосипеде промчалась, обрызгав женщин грязью, заместитель начальника полиции Пелагея Петрова. Бросив через плечо неуклюжее объяснение: «Спешу в больницу», она помчалась к дому шефа.

— Тьфу, бесовска кобылица! — прокричала ей Маня в след: — Смотри, чтобы под твоей тушей велосипед не погнулся! Вон какой срандель отъела!

Пелагея выставила средний палец, потом вцепилась в руль и налегла на педали.

Нырнув в подлесок, Генка шел на голоса, приятели гоготали что есть мочи, а громче всех заливалась Светка, виновница всех Генкиных неудач.

— Отдай мой шлепок! — взревел разъяренный Генка. — Жинка меня по нему в раз выкупила. А ты, кобель лощенный, — ткнул он в плечо зятя Изумрудовой, — беги к крану, вода уже дорогу залила.

Повторять не пришлось, услышав про воду, Мишка вскочил и, нацепив мокасины, побежал в сторону полей.

— Без меня третью не открывайте! — послышался его крик с дороги.

— Ага, прямо заждались, — пьяным голосом огрызнулась Светка и состроила Генке гримасу, от которой он устоять не мог.

— Ох, Светлана Викторовна, доиграетесь вы сегодня… — журил ее пальцем Генка.

Пелагея свернула в переулок, слезла с велосипеда и под тусклым светом фонаря разглядела на заборе старую кастрюлю, к которой была привязана палка. Надпись возвещала, что это нехитрое приспособление — звонок. После второго захода кастрюлегромыхания из соседнего дома вышла Анна, младшая сестра начальника полиции, и, разглядев в полутьме нарушительницу спокойствия, закричала:

— Ты чего гремишь, как оголтелая?! Не помнишь какой сегодня день?!

Вспомнив дату, Пелагея схватилась за голову.

— Сегодня день его ранения в Афгане! Что мне теперь делать? В больницу младенца привезли. Его мать хотела придушить, но врачи откачали, — чуть не плача запричитала Пелагея.

— Даже если ты его найдешь, толку с него будет мало, сама знаешь. Ты за старшую, Полюшка. Работай. Разве не за это тебе зарплату платят?

Понимая, что разговорами ситуацию не облегчишь, Пелагея со злостью отмахнулась и вскочила на велосипед.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на рыночном месте никого нет, водитель черного седана вырулил из лесополосы на дорогу и двинулся в сторону карьера. Из багажника послышался стук и приглушенный возглас: «Выпусти меня! Останови машину! Мне нечем дышать!»

Когда машина скрылась из вида, оставляя за собой пыльную завесу, в подлеске очухались от пьяного угара собутыльники Генки и подняли головы поверх высокой травы.

— Ты слышал? В багажнике вроде баба!

— Кто бабу будет в багажнике возить? Показалось…

Приятели вспомнили зачем шли и поплелись в сторону полей.

— Ты окей и я окей, — приговаривал один из них, пытаясь обнять другого, но опаздывал, и рука то и дело соскальзывала с плеча товарища.